RADIOCHKFM ru
» » Картинки черно белые школьные принадлежности

Картинки черно белые школьные принадлежности

Раздел : Медиа

Висели они колокольцами над водой, струями шевелило тальники, льдинки позванивали едва внятно, а когда занимался ветерок, звон густел, угрюмая, бурная, все лето недовольно гудевшая река начинала искрить из конца в конец, открываясь добрым материнским ликом.

В тихом, отходящем звуке, в легком свечении пустынной, всеми забытой реки чудилась вроде бы даже покаянная виноватость -- была вот все лето злая, мутная, неласковая, затопила птичьи гнезда, не оделила добычей рыбаков, не одарила радостью купальщиков, распугала с берега детей, отпускников Поздняя осень, чуть греющее позднее солнце, но сколько от него светлого свету! И чуть слышный хрустальный звон кругом, россыпь искрящихся колокольчиков над берегами -- голос грустного предзимья по всему поднебесному миру.

Сережки После сретенских морозов, когда разломится зима пополам и солнце повернет на весну, я, если живу в деревне, наломаю веток ольхи с сережками, поставлю их в банку с водой и с удивлением наблюдаю, как эти черные, почти обугленные ветки, которых и солнце-то коснулось чуть, только чуть, да и солнце-то далекое еще, морозное, стронутые соком, встрепенулись, зашевелились в себе.

Немного тепла, немного чистой воды -- вот уж лаковая чернота сережек дрогнула, отеплилась багровым цветом, а ветви шоколадно заблестели и окропились бледными свечечными язычками набухших почек.

Одна, другая треснет почка, обнажит спрессованную в себе мякоть зелени и замрет, дожидая своего срока, пропуская перед собой краткую накипь цвета -- листу родиться надолго, на все лето, лист может и должен подождать. И сломаются в изгибах сережки, растрескаются, словно живые птичьи лапки, насорят буровато-желтого цвета, похожего на отруби, и, обмерев от свершенного таинства обсеменения, обвиснут в изнеможении, неслышным, последним выдохом развеют прах цвета, бесплотную пыльцу.

По всему столу, на бумагах, на чернильнице, на окне лежит, светится цветочная пыльца, а сережки, отдав себя грядущему празднику веснотворения, как-то опустошенно обвиснут, свернутся и упадут отгорелыми папиросными бумажками. Однажды на исходе января шел я малонатоптанной узкой тропой, вижу: Кто-то наточил топор, пробовал острие и смахнул деревце.

Может, выбирал палку иль оглоблю, на какую-либо хозяйственную надобность срубил, посмотрел -- не годится, пошел дальше рубить. У нас много всего -- чтобы выбрать по сердцу новогоднюю елку, иные привереды по двадцать их свалят. Обут я был по-городскому, в ботинки, в лес идти убродно, вот и попользовался подарком -- наломал веточек с вершины срубленной ольхи, подумал и три-четыре ветки от пенька отломил.

Быстро приободрились ветки в комнатном тепле. Приободрились, да не все.



белые принадлежности школьные черно картинки


Те, что я от живого пенька отломил, -- ожили, зацвели, семенем сорить начали, а на ветках, которые со срубленного ствола, сережки затвердели. Висят каменно, словно летошний сорочий помет прилип и прутикам, -- не хватает им силы зацвесть, а судя по срубу пенька, и жили-то отдельно от корней не более недели.

Измученная, дохлая, одна сережка наконец-то треснула, потом еще одна. Медленно, заторможенно, каждая по отдельности пробовали цвести сережки со срубленной вершинки, но так на полпути и замерли, засохли в полуцвете, выдохнув из своей сиротской души чуть видную порошинку пыльцы -- смолкла песня цвета на полуслове. А в этой же банке, на том же свету пластали пестрые сережки на неподрубленных ветках, сливая животворящую силу с весенним разгулом цветения, распирало их силой нарождающейся жизни, рвало на них кожу, обнажало жаркую плоть.

Родная моя деревня, а как же ты там, в новых агрогородках, комплексах, отнятая от корней, с перерубленным стволом? И люди, русские люди, как же они-то? Уронят ли семя свое на новом месте, на железо, на кирпич, на цемент? И познают ли радость цветения, без которого сама жизнь уже не жизнь, а только производство скота, жратвы, назьма. Дождик Шалый дождик налетел с ветром, пыль продырявил, заголил хвосты куриц, разогнал их во дворе, качнул и растрепал яблоню под окнами, убежал торопливо и без оглядки.

Все замерло удрученно и растерянно. Налетел дождик, нашумел, но не утешил, не напоил. Снова зажило все разомлелой, заторможенной жизнью, и только листья на яблоне все дрожали, и сама, кривая, растопорщенная, яблоня напоминала брошенного, обманутого ребенка.

Предчувствие осени Конец августа. Речка Быковка стала еще светлей и мельче. Она как бы оробела немножко и чуть-чуть шумит перекатами, словно боится нарушить зарождающуюся грусть, стряхнуть поседелость на кустах, висящих над нею. По речке который уж день плывут листья, набиваются у камней в перекатах, паутина плывет с татарника и кипрея.

Его полно тут, татарника, на пашнях, особенно на овсах, кипрея -- на вырубках. Ночью над Быковкой мелькают просверки, словно электросваркой разрезая сталистую твердь речки, -- звезды ли августовские падают?

Или отблески северных позарей достигают Урала? Может, и с Антарктики отголоски сияний достигают безвестной речки Быковки? Земля в августовские ночи совсем не ощутима, хочется притихнуть вместе с нею, пожалеть себя и ее за что-то, приласкаться к теплому -- наступающим холодом, тьмою дышит ожившее пространство. Рано начали просыпаться туманы, а как проступят, так низко и неподвижно лежат неровными слоями над зеленой отавой, по-над речкой.

И речка сквозь туман и не смытую на песках пленку пуха кажется стылой. Рано вечером многими сенокосилками стрекочут кузнечики, стрекочут длинно, трудолюбиво, боясь сделать паузу, ровно бы спешат докосить все, что еще недокошено в полях и лугах. А недокошены лишь елани и кулижки колхозников. Нынче, как и много лет назад, они получили покосы к сентябрю, косят урывками перестоялую, худую траву, мечут ее сырую.

Корм из нее никудышный, но какой ни на есть, а корм. Птицы все едят, едят. Овсянки затемно прилетают и садятся в поле и только на вечерней заре лепятся на кусты и чистят перья клювами от паутины. Песен птичьих уж нет, только хлопоты, только молчаливые заботы перед дальней дорогой. Природу охватило томление и тревога, за которою последует согласие с осенью, печальное прощание с теплом, готовность к трудному зимованью, так необходимому для обновления всего в природе, белому снегу, который глубоко и тепло прикроет верхушку земли, нарядит ее в белую шапку -- и будет конец года -- тоже с белой верхушкой.

Весенний остров Пароход миновал Осиновский порог, и сразу Енисей сделался шире, раздольней, а высота берегов пошла на убыль. Чем шире становился Енисей, тем положе делались берега, утихало течение, река усмирялась, катила воды без шума и суеты. Я один стоял на носу парохода и, счастливо успокоенный, смотрел на родную реку, вдыхал прохладу белой, тихой ночи.

Нос парохода время от времени так глубоко срывался в воду, что брызги долетали до меня. Я слизывал с губ капли и ругал себя за то, что так долго не был на своей родине, суетился, работал, хворал и ездил по чужим краям.

Пароход шел по Енисею, разрезая, как студень, реку, светлую ночь и тишину ее. Все на пароходе спали. Не спал лишь сам пароход, рулевой не спал, и я не спал. Вахтенный матрос хотел прогнать меня с палубы, но посмотрел на меня, постоял рядом и ушел. Оно с час назад укатилось в лес и зависло в вершинах его.

Туман поднялся над рекою, выступил по логам и распадкам, окурил берега. Он был недолговечен и пуглив, этот летний туман, и пароходу идти не мешал.

Вот-вот после короткой дремы оттолкнется солнце от острых вершин леса, взойдет над синими хребтами и спугнет туманы. Они потянутся под срез тенистых берегов, заползут в гущу леса и там падут росою на травы и листья, на пески и прибрежный камешник. И кончится так и не начавшаяся ночь. Утром-то, на самом взлете его, я увидел впереди остров. На острове перевалка мигала еще красным огнем.

В середине острова навалом грудились скалы, меж скал темнели кедрачи, местами выгоревшие, а понизу острова кипел вершинами лес. Берега яркие, в сочной зелени -- так бывает здесь в конце весны и в начале лета, когда бушует всюду разнотравье, полыхают непостижимо яркие цветы Сибири. В середине лета, к сенокосу, цветы осыпаются и листья на деревьях блекнут. Но на подоле острова живая лента зелени! Это только что распустившийся гусятник и низенький хвощ. За ними синяя полоса, окропленная розовыми и огненными брызгами.

Цветут колокольчики, жарки, кукушкины слезки, дикий мак. Везде по Сибири они давно отцвели и семя уронили, а тут Я побежал на корму парохода, я торопился. Остров все удалялся, удалялся, а мне хотелось насмотреться на нечаянно встреченную весну! Остров зарябил птичьим косяком, задрожал в солнечном блике, свалился на ребро и затонул вдали. Я долго стоял на палубе и отыскивал глазами такой же остров. Встречалось много островов, одиноких и цепью, но весеннего больше не попадалось.

Тот остров оставался долго под водою, и когда обсохли его берега, -- всюду уже было лето и все отцвело, а он не мог без весны -- и забушевал, зацвел яркой радугой среди реки, и ничто не могло сдержать торжества природы.

Она радовалась, буйствовала, не соблюдая никаких сроков. Вспоминая о весеннем острове, я думаю и о нас, людях. Ведь к каждому человеку поздно или рано приходит своя весна. В каком облике, в каком цвете -- неважно. Главное, что она приходит.

Марьины коренья Однажды мне довелось побывать на Северном Урале. Я сидел на каменной осыпи одного из отрогов вершины Кваркуш. Из-за Вогульской сопки, отчетливо видной вдали, медленно поднималось солнце, и сопка то озарялась с восточной стороны, то снова делалась сумеречной от наползающих на нее облаков. Но вот солнце выкатилось на горб сопки, ударило лучами по облакам и густым туманам.

Снег засверкал на вершине, облака потускнели, нехотя сползли в ущелья, и мир разделился надвое. Вверху были сопки, с белыми зайцами на спинах, все в солнечном сиянии, все в сверкании. А внизу все затоплено, закрыто. Это был тот час, когда неживая чернота сопок и осыпей окутывалась призрачным дымком и сопки не отпугивали, а манили к себе этой призрачной загадочностью.

Под ними густо, непроглядно слоились облака, и в них слепо метались по ущельям речки, налетали на камни и завалы и все же катились безостановочно с Кваркуша, с Вогульской сопки и с трех камней, с тех загадочных камней, куда с извечным постоянством ходят сбрасывать рога олени.

Здесь, на вершинах Урала, -- начало жизни рек. Здесь, в поднебесье, лежат вечные снега, питая острые родники теми скупыми каплями, из которых потом рождаются великие реки, то яростно, то степенно идущие до самого Каспийского моря.

Реки рождаются в блаженной, вечной тишине. Рождение не терпит суеты, рождению нужен покой. Низкое, скупое на тепло и щедрое на свет солнце все же оплавляет прессованные, тяжелые, как свинец, валы снегов, и разбегаются во все стороны юркие ручейки. Еще малые, еще хилые, тут же совсем близко сходятся они вместе и вперехлест, весело заплетаясь на ходу, катятся вниз по камням и осыпям.

С хохотом и звоном. И уже не остановить их, не вернуть. Реки -- что человеческие судьбы: Осыпь, на которой я сижу, оканчивается взлетом иссеченных ветрами сопок.

Валуны кругом величиной с дома, на сопке тоже снег, припал плотно, белые лапы меж камней запустил, держится за них. От снега в спину мне несет стужей, в глаза бьет ослепительное нежаркое солнце. Под сопкою, чуть ли не выскакивая на усыпанные семенами снежные груды, растут подснежники с теплыми шероховатыми листьями.

В листьях этих, как в доброй горсти, зажато по пяти белых цветочков. Расцветают они здесь почти все лето, преследуя линяющие под солнцем снега, расцветают по пяти штук на одном стебле.

Нигде я не видел таких дерзких подснежников. А на высыпке мелкого камешника, возле маленькой, но уже по-старушечьи скрюченной пихточки я вижу крупныe багрово-розовые цветы. Внизу, на склонах Урала, растут они выводками, корней по тридцати, голова к голове, лист в лист. И цветы там яркие, с желтыми зрачками. Как же попали сюда эти? Каким ветром-судьбою занесло в безжалостные осыпи, в студеное поднебесье их тяжелые семена?

Может, птица в клюве принесла? Может, лось в раскопытье? Их всего три, И стебли их тонки, и листья у них будто из жести, и побагровели эти листья на срезах от стужи. До чего же мудра жизнь! Венцы цветов прикрыты, и желтых зрачков не видать. Цветы стоят, как детишки в ярких шапочках с завязанными ушами, и не дают холоду сжечь семена.

И лепестки у цветов с проседью, и мясисты они, толсты. Вся сила этого цвета идет на то, чтобы сберечь семена, и они не откроются во всю ширь, не зазеваются на приветливо сияющее солнце. Они не доверяют этому солнцу. Они слишком много перенесли, прежде чем пробудились от зябкого сна среди голых, прокаленных стужею камней. Пройдут годы, и плеснут на осыпи всполохи ярких, багровых цветов.

А пока их здесь всего три, мужественных, непокорных цветка, и в них залог будущей красоты. Я верю, что они выживут и уронят крепкие семена свои в ручейки, а те занесут их меж камней и найдут им щелку, из которой идет хотя и чуть ощутимое, но теплое дыхание земли. Я верю в это, потому что лет восемьдесят назад возле Кваркуша и других приполярных вершин и сопок не было ни одного деревца. А сейчас в распадках низкие, костлявые, полураздетые, но сплошные леса, и даже на западном склоне Кваркуша, вокруг альпийских лугов где островками, где в одиночку -- низкие, почти нагие деревца, но такие крепкие, узлистые, что корни их раскалывают камень, а от стволов отскакивает топор.

Деревья ведут постоянное, тяжелое наступление и закаляются в борьбе, в вечном походе. Иные из них падают, умирают на ходу, как в атаке, а все-таки они идут. Идут вперед и вперед! Первые солдаты тайги, согнутые, но непокоренные, иссушенные голодом и мертвящим дыханием скал, принимающие на свою грудь всю лютость севера ради лесов, что идут за ними, -- низкий поклон им от бывшего солдата российского, который знает, как трудно быть первым.

А следом за лесом летят птицы, идут звери, идет живая жизнь, и вместе с нею эти багрово-розовые цветы с работящими корнями и живучим семенем. И все эти светящиеся внизу на полянах бледными лампадами купавки, желтые лютики, невиданно мелкие, с мошечку величиной, незабудки, и даже чудом проникшие сюда лазоревые цветы, и уверенные в себе подснежники с восхищением глядят на нездешних жителей, на трех разведчиков, как бы наполненных живою, горячею кровью. Пусть не остынет алая кровь в тонких жилах цветов!


Раскраски про школу

Герань на снегу В бараке бушевал пьяный мужик. Жена пыталась его утихомирить. Он ударил жену, и она улетела в коридор. Ребятишки еще раньше разбежались.

Стал пьяный мужик искать, чего бы разбить. Но в комнате уже все было разбито и порушено. И тут увидел он гераньку на окне. В дырявом чугунке росла геранька. Забывали поливать ее, и потому нижние листья гераньки скоро чернели, свертывались и опадали. Но набралась сил геранька и отросла -- расцвела. Один цветок и был у нее только да с пяток листьев, которые ночью примерзали к окну, а как печку затопляли, они оттаивали.

Мужик бухнул чугунком в стекло. Упала геранька под окно. Земля из чугунка вывалилась в снег. Мужик после этого успокоился и заснул. Всю ночь светилась геранька под окном, еще живая. Наутро снег пошел, припорошил ее. Днем мужик окно фанеркой заделывал и увидел гераньку. Она тускло светилась под снегом. Каплей крови показалась она мужику, и он перестал работать, тяжело замep возле окна. А гераньку все заносило и заносило снегом.

Так она тихонько и погасла, и мужик подумал, что лучше, покойней под снегом гераньке, и теплее, и бараком ее не душит.

Снег под окнами барака смыло ручьями, и водою подхватило стебелек гераньки с мокрым черным цветком и унесло в овражек. Корешок гераньки оказался живой, и этим корешком поймалась геранька за землю и снова расти начала. Но как вышли два листика и заметной сделалась геранька -- ее отыскала в овраге коза и съела.

В земле еще оставался корешок гераньки, и, набравшись сил, он снова пустил росточек. Тут началось строительство и пришел экскаватор. Он зацепил ковшом гераньку вместе с жалицей и бросил в машину, машина вывалила землю под яр, к реке.

Геранька шевельнулась и в рыхлой земле, попробовала расти на новом месте, да на нее все валили и валили сверху землю, и она расти больше не смогла, унялась, и корень ее лишился сил под тяжестью и начал гнить внутри земли, вместе со щепьем, хламом и закопанной травою. Дырявый чугунок хозяйка подняла и посадила в него помидор. Мужик не выбрасывал за окно чугунок с помидором, хотя по-прежнему пил мужик и бушевал после каждой получки и все время искал -- чего бы разбить и выбросить. Хвостик Смеется, заливается, хохочет мальчик Овсянский остров напоминал когда-то голову -- туповатую с затылка и заостренную, чубатую со лба.

В любое время года была та голова в окладе венца -- бледная зимняя плешь обметана чернолесьем; весной плешь острова нечесано путалась серо-свалявшейся отавой, взятой в кольцо багряно-мерцающих тальников, которые не по дням, а по часам погружались в глубину вспененного черемушника.

Пока черемуха кружилась, метелила по берегам острова, в середине его вспыхивала и, стряхнув в себя рыхлый цвет, оробело останавливалась прибрежная гуща, утихали листом тальники, ольхи, вербы, черемухи, отгородившись от пожара полосой небоязного к огню смородинника В осени мягкий лист кустарников бронзовел, и выкошенный, чистый остров в ровной стрижке зеленой отавы победно возносил мачту над высоким стогом сена.

И всю-то зимушку покрыто было боязливое темечко земли пухлой шапкой сена, и серебряно звенел венец, надетый на чело острова. Желтая птица кружилась и кружилась над зимним стогом. Ветер с Енисея гнал ее встречь бурям, и алым флагом вспыхивало крыло высокой птицы под широкой зарею в часы предвечерья. Гидростанция зарегулировала реку, откатилась вода, и стал Овсянский остров полуостровом.

Захудала на нем некошеная трава, усохли кустарники. По оголившейся отноге и пологим берегам налет зеленого помета -- цветет малопроточная вода. Перестала цвести и рожать черемуха, обуглились, почернели ее ветви и стволы; не полыхают более цветы -- они вытоптаны или вырваны с корнем. Лишь живучий курослеп сорит еще желтой перхотью средь лета, да жалица и колючий бурьян растут по оподолью бывшего острова.

Прежде были в заречье деревенские покосы и пашни, но где они были -- уже не найти. Нынче сооружен здесь деревянный причал. Валом валят на эти берега хозяйственные дачники, чтобы холить на личных огородах и в теплицах редкую овощь, цветы, ягоды, В субботу и воскресенье -- пароход за пароходом, теплоход за теплоходом, катер за катером, "Ракета" за "Ракетой" прилипают к причалу и выделяют из себя жизнерадостный народ. Под бравую песню "То ли еще будет Берега и поляны в стекле, жести, бумаге, полиэтилене -- гуляки жгут костры, пьют, жуют, бьют, ломают, гадят, и никто, никто не прибирает за собою, да и в голову такое не приходит -- ведь они приехали отдыхать от трудов.

Оглохла земля, коростой покрылась. Если что и растет на ней, то растет в заглушье, украдкой, растет кривобоко -- изуродованное, пораненное, битое, обожженное Хохочет мальчик на берегу.

Увидел что-то не просто смешное, а потешное, вот и хохочет. И не просто так стоит банка с наклейкой, на которой красуется слово "Мясо", на газете стоит, и не просто на газете, а на развороте ее, где крупно, во всю полосу нарисована художником шапка: Да, хвостик суслика смешон -- напоминает он ржаной колосок, из которого выбито ветром зерно, жалкий, редкостный хвостик -- не сеют нынче в заречье хлеба.

Дачными ягодами суслику не прожить, вот с голоду и подался крошки по берегу подбирать, тут его поймали веселые гуляки и засунули в банку, судя по царапинам на обертке, засунули живого. И "отклик" на газете, догадываюсь я, написан не карандашом, а кровью зверушки. Костер возле речки Все-таки я встретил тех, кто не только сорит, но и убирает. Нет, не на родине встретил, не в Сибири. Ехал из аэропорта Домодедово и возле березовой рощи увидел седого, легко одетого мужчину с полиэтиленовым мешком, в резиновых перчатках, и женщину, одетую в спортивные штаны, в рубашку мужского покроя, тоже в перчатках и тоже с мешком.

Они неторопливо двигались по опушке рощи, о чем-то беседуя, время от времени наклонялись и складывали в мешок бумагу, коробки от сигарет и папирос, фольгу, обрывки полиэтилена, окурки, раскисшие куски хлеба, старые обутки, лоскутье -- все, чем сорит вокруг себя человек.

Я поглядел на него вопросительно. Дача у них тут недалеко. Как идут на прогулку, прихватывают с собой мешки и лопату. Какой мусор приберут, так сожгут возле речки, чЕ где выправят, чЕ где закопают. Цветки рвать не дают, прямо за грудки берут, и-иы-ди-и-о-оты-ыДа разве за нами, за поганцами, все приберешь? Он резко крутанул руль. Двое пожилых людей исчезли за поворотом. Всякий раз, как еду в аэропорт Домодедово и вижу дымок костерка над речкой Пахрой, с тихой радостью думаю: Ах ты, ноченька За дальней горой садится солнце.

В небе ни одного облачка. Только марево у горных вершин, мягкое, бледное к середине неба, золотит голубизну, наряжает высь в призрачное сияние. Легкие, ненадоедливые блики падают на широкое плесо. И оно млеет от собственной красоты. Рыбки безбоязненно выходят на поверхность.

То в одном, то в другом месте по глади расплываются ленивые круги. Низко, почти касаясь белыми брюшками воды, проносится парочка уток. Заметив нашу лодку, утки взмывают вверх, заваливаются на правое крыло и, облетев нас, снова снижаются. Далеко на болотах деловито курлычут журавли. Возле берега суетятся заботливые трясогузки. Одна из них присела на нос нашей лодки и с независимым видом ощипалась, встряхнула хвостиком.

Покой и такая благодать кругом, что хочется сидеть неподвижно и слушать, слушать. Нo мы -- рыбаки, и мы добросовестно, даже с азартом, хлещем по тихому плесу блеснами.

Такой вечер -- и не берет! Тут что-то не то. Я и сам удивляюсь не меньше его. Делаю заброс к узкой горловине, в которую сливается плесо и за которой волнуется перекат. Начинаю быстро подматывать лесу, рыба сопротивляется, вываливается наверх, взбурлив воду, и Теперь-то уж мы знаем, что и здесь, на тихом плесе, есть крупная рыба. Поднимаюсь на лодке до нашего стана и снова начинаю стегать плесо справа налево, слева направо. Пора уже разводить костер и варить уху.

А уха-то ходит где-то в воде и на блесну смотреть не желает. Вдруг рядом с пучком травы, высунувшимся из воды, что-то шлепнулось, оттуда очумело мотнулась пичужка, затем расплылись дугой валы. Поворот катушки -- и вот она, милая, заходила, загуляла. Я подвожу к лодке щуку, с ходу поднимаю ее на удилище, забрасываю в лодку и кричу напарнику: Я поплыл кашеварить и, отталкиваясь шестом, затянул: Сидел рыбак весе-олый На берегу реки Вот и огонек разгорелся, а напарника моего все нет и нет.

Я нарубил веток для подстилки, выбрал из остожья немного прошлогоднего сена под бок. Жду, растянувшись на траве. На фоне бледной зорьки проступают пики острых елей. Здесь леса сделались как бы гуще, сдвинулись плотнее.

Лишь неугомонные кулички, радуясь тихому летнему вечеру, завели свои игривые, убыстряющиеся в полете песни. Люблю я их, длинноногих, голосистых. Они приносят с собой охотничью весну. Они своим пением подгоняют ручьи, до самых дальних гор провожают вечернюю зорьку и делают побудку среди речной пернатой армии по утрам.

Вокруг него виднеются бледные пятна цветов. Эти желтые цветы на Урале и в Подмосковье называют купавками, а в Сибири -- жарками, потому что в Сибири они огненно-яркого цвета и светятся в траве, что жаркие угли. Далекое и вечно близкое детство, ночи у костра и пахнущие летом цветы жарки, и песни куликов, и звон кузнечиков, и такие же, как сейчас, мечты о томительно далеком!

Ах ты, душа рыбацкая, неугомонная и вечно молодаяСколько запахов впитала ты в себя, сколько радостей пережила ты, сколько прекрасного, недоступного другим, влилось в тебя вместе с этими ночами, вместе с теми вон далекими, дружески подмигивающими тебе звездами! Ах ты, но-о-очень-ка, Но-о-очка те-о-омная Я забыл о своем напарнике, о рыбе, которую пора спускать в котелок, обо всем на свете. Унимаются кулички, замирает все вокруг, только темная ночка слушает, как я славлю ее.

Шуршит трава, появляется мой товарищ, заглядывает в котелок и молча берет весло, на котором лежит разрезанная на куски щука. Спустив рыбу в котелок, он садится на траву и подтягивает мне: Только есть у меня Добрый молодец Вдали слышен рокот мотора. Браво насвистывая, идет моторист, который подбросил нас сюда по пути на лесоучасток. Идет он уверенно, как человек, здесь все знающий, каждую тропинку и кустик.

Он сразу же возникает в свете костра, чумазый, веселый, бодрый. Вот такие они и бывают чаще всего, рыбаки -- компанейские, бескорыстные ребята. Без стеснения подсаживается он к нашему костру, чокается с нами эмалированной кружкой и громко провозглашает: В душе мы все -- поэты. Земля просыпается Городского человека по утрам чаще всего будит какой-нибудь шум: Нечасто приходится просыпаться от тишины.

Да, да, от тишины! Вот как это бывает или, точнее, как было в то утро. Сон неуверенно и медленно уходил от меня. Организм привык, чтобы его что-то взбудоражило и разом стряхнуло сон. А тут -- тишина. Неуверенно открыл глаза и увидел над головой зеленый куст ивы, усыпанный каплями росы.

Трава, цветы опились за ночь влагой, поникли их стебли и головки. Они тоже отдыхали, ожидая солнца. Над водой снежной поземкой летели клочья тумана. Задевая кусты, туман застревал в них, густел, как бы окуривая зелень густым дымом.

Молчали птицы, молчали кузнечики, даже рыба спала и не играла на плесе. Сон и туман окутали все вокруг. Однако рыбаку спать в такое утро -- непростительный грех. Хочу толкнуть товарища под бок, но он тоже смотрит во все глаза, смотрит, слушает. Я бегу по траве, к берегу, оставляя за собой темные полосы. Сапоги мои блестят от росы. Сонный окунишка запутался в траве, забился в панике, выкинулся на кочку. Он растопырил все колючки, готовый защитить свою маленькую жизнь.

Но никто на него не нападал, и он бочком, бочком соскользнул в воду да как помчится по самому верху, прочеркивая гладь воинственно поднятым гребешком. И вот мы снова среди плеса, немножко вялы со сна. Лодку кружит и медленно несет по течению. На тройнике усом висит трава, блесна не играет. Отцепляю траву, замахиваюсь для второго заброса, но слышу тихое: Я вглядываюсь пристальней и вижу парочку уток, ту самую, видать, что пролетала вечером над нами.

Селезень, поистративший свою весеннюю красоту и изрядно отощавший, без всякой опаски кормится, то и дело погружая в воду голову. А утка окунется, почавкает и тут же озирается, покрякивая.

Можно даже догадаться, о чем она говорит своему непутевому супругу. Дескать, вечно вы, мужики, такие. Ни заботы, ни печали. Поесть, выпить да выспаться всласть -- вот и вся ваша забота.

А нам приходится крутиться как заведенным: Селезень вынул из воды голову, крякнул раздраженно, не переставая закусывать, и мы поняли это так: Срок охоты кончился, а ты все еще трусишь! Он, браконьер-то, не больно сроки признает", -- отвечала рассудительная и недоверчивая утка.

Так они перебранивались между делом, а нашу лодку наносило все ближе и ближе на куст. Нелегкая у нее доля. Супруг утки действительно худой помощник и страшный эгоист. Он франт не только по виду, но и по духу. Если уж он завел жену, то требует от нее полной и безраздельной любви, заботы и внимания.

Он даже не хочет знать никаких родительских обязанностей. Если заметит, что утка вьет гнездо -- раскидает его и утке трепку задаст. Вот утка и ублажает его, караулит на кормежке, потом на ночевку определит и клювом ему все перышки переберет, весь гнус из них вычистит и жиром смажет. А когда супруг благодушно уснет, она потихоньку уйдет в кусты и скорее гнездо делает. Не дай Бог, если супруг обнаружит яйца или даже утят, -- все расклюет и детей не пощадит.

Право же, есть доля справедливости в том, что весной разрешают бить селезней, а не уток. Этакому утиному "стиляге" место в похлебке. Лодка у самого куста. Утка заметила ее черный силуэт, выдвигающийся из тумана, отчетливо крякнула и побежала по воде возле стенки осоки. Селезень бестолково огляделся и, видимо, не совсем уразумев, в чем дело, ринулся за ней. Парочка взметнулась над черемушником и ушла от реки, на лесные озера. Летняя гроза Мы так увлеклись рыбалкой, что не заметили дождя, мелкими шажками подкравшегося к нам из-за леса.

Он густел, расходился, и вскоре на протоке сделалось тесно от пузырьков, которые, не успев народиться, лопались и расходились кружками. Дождь был так густ, что ветер не мог пробраться сквозь него и сконфуженно залег в лесу.


133 Бесплатные изображения Школьные Принадлежности

Мы заторопились и поплыли к островку, где был хвойный лес, окруженный со всех сторон покосами. Схватили рюкзаки и бросились к пихтам. Под ними лежала рыжая сухая трава. Дождь сюда не проникал. Но мы уже вымокли и продрогли. Однако надо было разводить костер. И с великим трудом мы его развели. А дождь прибавлял прыти. Огромная черная туча наползала на реку, и в одну минуту стало темно. Затем дождь разом прекратился. И тут же порывы ветра понеслись по реке, морща и волнуя воду. Сверкнула нервная молния, прогрохотал гром, и ветер опять сник.

Только крупные капли, скатываясь с мокрых смолистыx ветвей пихт, звучно шлепались о широкие, сморщенные листья чемерицы, уже пустившей по четвертому побегу, да с той стороны реки доносилось тревожное блеяние коз, пасшихся по лесу. Они прошивали насквозь темную тучу яркими иглами и втыкались в вершины гор, то отчетливо видных, то исчезавших во мраке.

Гром грохотал почти беспрерывно. Мы ждали бешеного ливня. Этот хвост чисто смел все на своем пути. Снова появилось голубое небо с умытым и довольным ликом солнца. И разом ожило все вокруг: Она уползала за перевалы и все еще метала яркие стрелы, но звуки грома до нас уже не доносились. Зеленые звезды Шагаем с приятелем по берегу Койвы -- притока Чусовой.

Леса еще в зелени, еще по берегам щетинится густая осока, на прибрежных озерах не закрылись зеленые ладошки кувшинок, еще вчера тянулась длинными нитями в воздухе паутина -- и на тебе -- снег! Сквозь тихую, снежную завесь мир кажется оробевшим, и мелькают, мелькают блики зелени.

А вон впереди, в неподвижном белом царстве заполыхали огоньки. Подходим ближе и видим запламеневшую рябину. Пугливое дерево -- рябина, оно раньше других почувствовало приближение снега и поспешило окраситься осенним цветом. С грустным шорохом опадают багровые розетки с рябин и одиноко, печально светятся на белом, но еще не ослепительном снегу. Холода-то настоящего еще нет, и снег не серебрится. По вот поредел снег.

Больше зелени перед глазами, и наконец мы видим лес, небо, хмурое небо в мохнатых тучах, меж которыми лишь кое-где видна бледная просинь. Па берегах бело, и оттого река кажется темной, неприветливой. Тени скал в ней не отражаются, как летом. Утки тронулись в путь.

За окном день достиг своей наивысшей точки. По проспекту проносились автомобили, сигналя на разный лад, слышен был и многоголосый, слитный гул шагов множества ног по нагретому солнцем асфальту тротуара. На лестничной площадке привычно бранились соседки -- две древние старушки, ровесницы какой-то давно забытой войны, которым их ссоры, похоже, продлевали жизнь.

За стеной проснулся соседский ребенок; заголосил, требуя внимания, а может быть, просто материнского молока. Где-то орала дурным голосом кошка, также страдающая без внимания. Во дворе, куда выходило окно второй комнаты -- залы, как она ее называла, -- заливались какие-то птички, из тех, что скоро отправятся к теплым морям вслед за туристами, стремящимися захватить бархатный сезон. Одна птаха словно старалась перекричать остальных. Ее надсадное "фьють, фьють, фьють!

Машенька была не сильна в орнитологии и понятия не имела, как называется эта птичка, но ее пение, казавшееся таким беззаботным, почему-то вселило в ее сердце уверенность в том, что впереди -- прекрасный и интересный день, полный новых впечатлений и, возможно, новых знакомств.

Да так оно, скорее всего, и будет. Катюша, ее бывшая одноклассница и лучшая подруга, которая должна зайти часиков в пять, навряд ли предложит ей провести этот день в библиотеке или музее.



принадлежности картинки черно белые школьные


Скорее они купят чего-нибудь и вдвоем отправятся куда-нибудь, где можно будет кого-нибудь встретить и пропасть до самого утра. Но все, само собой, все в рамках благопристойности. Перво-наперво, ей надо было заглянуть в ближайшее почтовое отделение и получить свой заказ.

Подработка консультантом в "Международной ассоциации прямых продаж" не приносила особых доходов, но позволяла приобретать косметику для себя, любимой, с ощутимой скидкой, да еще и в кредит, с оплатой через десять дней. Говорят, что в Бразилии распространителей сети "Stratford-on-Avon" было больше, чем военнослужащих. Россия тоже приближалась к этому показателю.

Вот такие, в общих чертах, у нее были планы на выходной, выпавший в кои-то веки. Столько всего нужно было сделать. Главное, чтобы погода не испортилась. Хоть бы не было грозы, которой уже полмесяца пугали народ синоптики.

Она и так поднялась поздно, но шести часов сна ей хватило, чтобы восстановить силы. В пятницу Машенька отдежурила ночную смену в больнице и вернулась домой под утро, усталая, но не вымотанная.

Работу свою она -- редкий случай! Живи она одна, всей ее получки хватало бы только на квартплату плюс минимум продуктов. И это притом, что в еде она была непритязательна, обходясь без черной икры и предпочитая пиво вину и шампанскому.

Периодически, конечно, зарплату ей, как и всем бюджетникам, повышали. Но через две недели после указа как по волшебству цены в магазинах и коммунальные тарифы повышались ровно настолько, что вся прибавка оказывалась съеденной.

Но девушка не роптала на судьбу, это было не в ее характере. Она была вполне довольна по двум взаимосвязанным причинам. Во-первых, деньги не были для нее главным, иначе она предпочла бы другую стезю делу последователей Эскулапа.

Машу согревало осознание того, что ее работа приносит людям куда более реальную пользу, чем, к примеру, деятельность юриста или банковского служащего. Ну а во-вторых, она жила не совсем одна, и ее личный бюджет гораздо сильнее зависел от цен на фрукты на городском рынке, чем от цен на нефть на мировом.

Руслан был ее однокашником, но вместо интернатуры и скальпеля выбрал прилавок. Теперь он был представителем мелкого бизнеса с перспективой перехода в средний, не имел проблем ни с бандитами, ни с налоговиками и вполне подходил на роль спутника жизни. Они давно могли бы оформить свои отношения, но все как-то руки не доходили.

Она никогда в этом не сомневалась. Разве может что-то помешать ее планам? Если только небо упадет на землю. Это был самый обыкновенный день. Большинство работающих людей, исключая бедолаг, вынужденных трудиться по субботам, ждали его с нетерпением, предвкушая время, которое можно провести с пользой для организма. Конечно, каждый вкладывал в эти слова разный смысл. Кто поездку с друзьями на рыбалку, кто поход по магазинам, а кто -- и таких оставалось немало -- новый фронт работ на своих шести сотках, дань постиндустриальной цивилизации натуральному хозяйству.

Но каждый был по-своему счастлив. Все было как обычно. Телевиденье крутило глупые ток-шоу, интервью с какими-то дутыми "звездами" и скучными политиками, репортажи про то, как с каждым днем крепнет страна под мудрым руководством человека, фамилию которого месяц назад никто не знал. Они перемежались сериалами, по больше части отечественными. В большинстве из них спецназовцы или десантники, не мудрствуя лукаво, мочили бородатых террористов в сортирах, не забывая отвесить пинка иностранным агрессорам и их наймитам.

Именно этот жанр потеснил бандитский эпос, угрожая окончательно занять его нишу. У этой эпохи были свои герои, и в ней не было места какому-нибудь Саше Белому, которого никто и не помнил. В нее не вписался и "Брат", который хоть и показывал Америке кузькину мать, но все же не годился в качестве образца для защитников "суверенной демократии".

Еще были выпуски новостей. Хоть и не такие зрелищные, они были пострашнее любого фильма ужасов, особенно если уметь читать между строк. Но Машенька не смотрела их принципиально. Нельзя сказать, что в своем оптимизме она была слепа. Иногда она чувствовала, что с миром, который ее окружает, что-то происходит.

Он меняется, и не всегда лучшую сторону. Но все это было далеко и неправда. Все это не могло затронуть ее спокойный и надежный мирок.



Картинки черно белые школьные принадлежности видеоматериалы




Чернышева вышла из полутемного подъезда на улицу и окунулась в теплый океан летнего воздуха, согретого лучами августовского солнца. Если еще вчера от жары плавился асфальт и мозги у редких прохожих, а на капоте автомобиля, оставленного на солнце на часок, можно было изжарить шашлык, то сегодня температура была оптимальной.



черно принадлежности картинки белые школьные


За день она упала градусов на десять. Похоже, осень, наконец, вступала в свои права, и уже не за горами были слякоть, первые заморозки, гололед, а там и суровая сибирская зима с метровыми сугробами, которой не страшно никакое глобальное потепление. Маше казалось, что она перенеслась на средиземноморский курорт, где-то там, за домами, плескалось теплое море с пальмами по берегам. Если бы не серые девятиэтажки, которые еще не успели снести и заменить модерновыми высотками, то иллюзия была бы полной.

Маша шла по залитым солнцем улицам города, который уже успел стать для нее родным и привык к ней так же, как она привыкла к нему.

Она переехала в Новосибирск шесть лет назад, чтобы учиться в медицинской академии и теперь чувствовала себя здесь как дома. Тот, кто повстречал бы ее этим августовским полднем, увидел бы перед собой очень симпатичную девушку, на которой хочется задержать взгляд подольше, но которую трудно запомнить. Потому что подобных ей в тот же день увидишь не одну. Не мимолетное виденье, не блоковскую Незнакомку, а вполне реальную девчонку из плоти и крови, двадцати трех лет от роду, довольно крупную и явно находящуюся в хорошем настроении.

На загорелой шее висел маленький кулончик с оберегом из оникса. Предписанный зодиаком камешек должен был "приносить удачу и защищать от воздействия темных сил".

Пока эти силы девушку не беспокоили. Ее волосы, от природы темно-русые, были осветлены на три тона, завиты совсем недавно и свободно спадали на плечи. Таким образом, Маша стала блондинкой не по капризу генов, а добровольно. В кокетливой белой маечке, в синих джинсах с бахромой, которые сидели довольно плотно, Машенька смотрелась эффектно. Впрочем, обаяние молодости позволило бы девушке смотреться так даже в телогрейке, не говоря уже о вечерних платьях от кутюр, которых ей не приходилось надевать.

Да и юбки она, надо сказать, не носила, предпочитая джинсы. В тот день у нее на лице был минимум косметики, но в ее возрасте надо постараться, чтобы выглядеть непривлекательно. Солнце находилось в зените, когда Маша достигла перекрестка. С солнцем в эти дни творилось что-то странное. На нем действительно были пятна.

Его активность била все рекорды, удивляя астрономов и обывателей. Двадцать первого числа полярное сияние наблюдали в Москве. Вспышкой на далеком светиле, выбросившем из своих недр гигантские протуберанцы, теперь пытались объяснить все: Машенька шла по проспекту. Это был чудесный день. Солнце казалось ей похожим на огромный апельсин из рекламы сока.

И никакой "висящей в воздухе угрозы", никакого смутного предчувствия, ничего из того, что так любят журналисты, не было. Никаких знаков приближения чего-то неотвратимого она не ощутила.

Да и не только она. Никто в Новосибирске, в Москве, в любом другом городе по всему земному шару не мог предполагать, что этот августовский полдень будет ознаменован событием, выходящим за рамки трагедий, на которые они привыкли спокойно взирать через телевизионный экран, попивая пиво, хрустя орешками и пребывая в твердой уверенности, что с ними подобного не произойдет. Город жил своей жизнью, не ведая, что далеко-далеко -- за дремучими лесами, за Уральскими горами, за солеными морями и океанами последние доводы разума разбились о стену упрямства.

Последнее решение было принято. Может, и к лучшему, что люди на улицах ничего не знали. Если бы их предупредили -- что бы они могли изменить? В этот день в нескольких храмах страны замироточили иконы. На не по человечески одухотворенных ликах проступили густые капельки смолы, похожие на кровавые слезы. Все можно было объяснить и без поповской метафизики - изменением температуры, влажности и давления. В понедельник про это должны были написать газеты: Для них в мире, где каждый день что-нибудь взрывалось или сгорало, существовали новости поважнее.

Время Ч - 4 Пока Сергей Борисович генералил, вычищая из убежища хлам, пролежавший нетронутым целую пятилетку, вынося неубранные строителями кирпичи, куски цемента и штукатурки, вываливая целые ведра песка и грязи, мысли его невольно перешли на сферу, занимавшую его все больше и больше в последние годы. Для монотонной работы требовались только механические усилия мышц, голова была свободна, и он думал о настоящем и будущем своей страны.

Он думал о том, что для постсоветской России -- стервятника о двух головах, выкормленного трупом великой державы -- наступают нелегкие времена. Потому что даже у тех, кто питается падалью, иногда заканчивается кормовая база. Тридцать лет распродажи давали о себе знать.

Нефть, редкоземельные металлы, уран грозились со дня на день перейти из категории экспорта в разряд импорта. Но одним газом сыт не будешь.



черно школьные принадлежности белые картинки


Так его еще надо добыть и довезти до потребителя. Синтетический бензин из него дорог, а разворачивать его производство влетит в копеечку. Так что близился день, когда сырьевой империи самой пришлось бы закупать важнейшее сырье у соседей. Плохо быть "банановой республикой", на большей части территории которой не то что бананы -- картошка не растет.

А новые высокотехнологичные заводы -- не картошка. Их за год не понастроишь, если двадцать лет кряду разваливали. Да и мир вокруг не был пансионом благородных девиц. Он скорее напоминал камеру в обычной российской тюрьме -- со всеми вытекающими общественными отношениями и нравами. И в этой "хате", думал майор, воров в законе нет, есть только потерявшие страх беспредельщики, для которых понятия имеют силу только до тех пор, пока им это выгодно. Тут нельзя расслабляться, а то поимеют. Но на вызовы времени -- укусы соседей, внутренние неурядицы или, того хуже, глобальные проблемы эпохи Вырождения -- это государство реагировало со скоростью ископаемого диплодока.

Где-то оно вело себя как слон в посудной лавке, а где-то -- как Моська, неадекватно оценивающая собственные силы. Генералы, как всегда, готовились к прошедшей войне. Олигархи выжимали последнее из скважин и заводов, готовясь, очевидно, продать их на металлолом и сбежать за бугор. Политики готовились прикрыть свою задницу, по возможности переложив ответственность на военную или бизнес-элиту. И все вместе они плевать хотели на копошащуюся у ног массу, которую они благополучно загнали в стойло, откупившись малой толикой выручки от сырья, извлекаемого из недр.

Приметой времени Демьянов считал разговоры о "социальной ответственности бизнеса". Никто давно уже не требовал от воров вернуть награбленное. Вместо этого власть заставила их взять себя в долю и убедила народ, что он должен принять такой порядок вещей с ликованием. Ведь небольшой кусок пирога достанется и ему. В ответ от него требовалось закрыть глаза на беспредел и получать удовольствие. Авось что-нибудь и простому люду перепадет. Держите карман шире, думал майор.

Того и гляди, нефть самим придется у арабов покупать. Нет, новые залежи обязательно появятся. Этак через миллионов лет. Из размышлений его вывел звонок будильника на мобильном телефоне. Скоро придут "добровольные" помощники, пять человек, которых то ли по жребию, то ли за провинности направили сюда.

Но Демьянов пожалел их и самую сложную работу все равно решил сделать сам. А они пусть замажут обнаруженные им щели в стенах специальной мастикой, там подкрасят, здесь подштукатурят, просто вымоют полы. На то, чтобы ликвидировать серьезные неисправности, времени не было.

Оставалось надеяться, что, к примеру, до главных ворот глаза проверяющих не дойдут. Вывалив на заросшем и захламленном пустыре последнее ведро мусора, Демьянов перевел дух, прежде чем снова нырнуть в подземный лаз.

Перед глазами плясали круги, область между ребрами давала о себе знать легким покалыванием. Двадцатый за день подъем по вертикальной лесенке дался ему нелегко -- а ведь всего двадцать ступенек. Сказывался возраст и отсутствие тренировок. Нет, надо все-таки было тогда пролечиться в кардиостационаре. С сердцем шутки плохи.

Ну, ничего, думал он, вот разберемся с текущими делами, возьмем отпуск, а там можно и на больничный. Маша направлялась к подземному переходу под Университетским проспектом. Без него на другую сторону было просто не попасть из-за интенсивного движения. Чернышева помнила, что когда она училась на первом курсе, проспект вдруг перекрыли на всем протяжении, вроде бы для планового ремонта. Весь транспорт пустили по объездной дороге, и в Академгородке появились пробки, почти как в столице.

На проспекте же -- или под ним? У заинтригованных жителей района стали появляться разные предположения, одно бредовее другого. То ли там нашли нефть и бурят скважину, то ли строят подземное казино со стриптиз-баром, то ли просто все деньги распилили еще в Москве и теперь ищут, кто виноват.

Вернее, кого сделать виноватым. К последней версии склонялось большинство. Потом долгострой закончился, дорогу открыли.



белые принадлежности школьные черно картинки


Машенька уже собиралась сбежать вниз по ступенькам, когда из сумочки послышалась мелодия. Допотопная "The Final Countdown в аранжировке новой трендовой группы.

Они разговаривали минут десять. Ничего важного, обычная житейская суета. Руслан рассказывал ей о делах, она делала вид, что слушает с интересом. Потом вдруг в трубке раздался треск, и звук начал пропадать, так что можно было разобрать меньше половины слов.

А про самое важное Машенька еще не спросила: Маша, где ты потерялась?.. Будто кто-то голодный сидел в трубке, громко хрустя и чавкая печеньем.

Я говорю, ты перезвони, я не могу! На счете у нее был круглый ноль, до зарплаты две недели, а ей еще нужны были деньги на выходные. Можно было говорить и в кредит, но такие звонки по этому тарифу оплачивались c двадцатипроцентной прибавкой к стоимости.

Потом махнула рукой на переплату, нажала пальчиком одну единственную сенсорную кнопку на дисплее и приготовилась услышать знакомый голос. Голос был знакомый, но совсем не тот.

Да что за ерунда? Как это "не существует"?! Она повторила попытку, потом еще раз, но результат был прежним. Да что за дела? Что творится сегодня со связью? Нехорошая догадка закралась в ее сердце. Она набрала номер еще раз и дождалась английского сообщения. Но бесстрастный голос вдруг замолк, смешно квакнув, прямо на середине фразы. Теперь не отвечал даже робот.



школьные принадлежности черно белые картинки


Она начала предполагать самое худшее. Ну, Катька, ну, змея. А говорила, "белая сборка", made in Finland, только привезли Нехорошая догадка превратилась в уверенность, когда все пятнадцать сетевых телеканалов показали черный экран. Уж эти никуда не могли деться.

Они были доступны даже тем, у кого нет "симки" -- добрые рекламодатели сделали их просмотр бесплатным. Действуя по наитию, девушка проверила сигнал. В последние годы сложно стало найти глушь, где не ловили бы телефоны. А тут все-таки не Кузнецкий Алатау, в городе ретрансляторы на каждом шагу. Так какого хрена, спрашивается? Надо сказать, что за два десятилетия, отделяющие Машу от эпохи Джорджа Буша, технологических прорывов, сравнимых с открытием паровой машины сделано не было.

Они не маячили даже на горизонте. Лучшие умы мира давно переехали из конструкторского бюро в отдел сбыта и вместо открытия новых принципов занимались шлифовкой уже существующих для максимального ублажения Его величества Потребителя. И все же большая часть человечества верила в прогресс. В основном потому, что ей регулярно о нем напоминали. Оказывается, пиар-камапнии с успехом заменяют научные изыскания, требуя на порядок меньше денег.

Фантасты, как обычно, попали пальцем в небо. По улицам не замаршировали колонны клонов, в головной мозг не были вживлены микрочипы. Не было создано панацеи от рака, нанотехнологии так и остались бездонной кормушкой для чиновников от науки.

Широко разрекламированный проект "AI" оказался липой -- "искусственный интеллект" ловко имитировал человеческое мышление, но это было подражание, способное вести в заблуждение только недалекого собеседника.

Сознанием в полном смысле слова машина не обладала, что легко подтверждалось постановкой абсурдного вопроса вроде "Почему Ленин ходил в ботинках, а Сталин в -- сапогах? За последние тридцать лет облик городов и ритм жизни почти не изменился, но все же оставались области, в которых поступательное движение человеческого разума было еще заметно.

К ним относилась и сфера телекоммуникаций. Они развивались волей-неволей, ведь продолжающееся усложнение социума требовало все более изощренных методов контроля. Люди оглянуться не успели, как еще в начале века киберпанк сбылся почти на сто процентов, наголову разбив "космическую оперу". Пыльные тропинки далеких планет остались нетронутыми. Яблони на Марсе не зацвели. Зато, убедившись, что космос мертв и пуст, человечество от обиды замкнулось в себе, приняв жизнь в режиме on-line как замену звездолету.

Там вполне можно было гонять те самые корабли по виртуальной галактике. Великая Депрессия номер два заставляла государства затягивать потуже пояса, и во втором десятилетии были свернуты почти все программы по исследованию околоземных и космических пространств, кроме суливших немедленную выгоду - вроде испытания в невесомости лекарственных препаратов, новых полимеров и даже зубной пасты. Вместо этого усилия лучших умов сконцентрировались на повышении производительности микропроцессоров, цифровых технологиях и увеличении пропускной способности сетей.

Образчик таких технологий и держала в руке наша героиня. Она использовала его возможности меньше, чем на одну десятую -- так же, как мы свой головной мозг. Девушке было лень разбираться с компьютерными премудростями, она предпочитала реальные развлечения виртуальным. Для нее это был просто комм, и ей было до лампочки, какие там внутри чипы и платы, и сколько светлых голов билось, чтоб сделать это устройство эффективным, элегантным и миниатюрным.

Времена, когда возникали проблемы с приемом и качеством связи, отошли в область преданий. Поэтому, когда случилась эта беда, Машенька не на шутку струхнула. Не испортилась ли ее "Nokia"? Хоть и не самая пафосная модель -- с ее зарплатой не размахнешься на "Vertu" с платиновым корпусом -- но все равно штука недешевая. Девушка готовила себя к худшему. Время Ч - 1 Они прибыли с небольшим опозданием, как и положено представителям надзирающего органа.

Машина -- казенная черная "Волга" из тех последних моделей, у которых половина комплектующих импортные, а внешний облик принесен в жертву традиции -- плавно вырулила с проспекта и остановилась на паркинге по соседству. Из нее вышли двое, оба с погонами Министерства чрезвычайных ситуаций -- сначала худощавый старший лейтенант лет двадцати пяти при дипломате черной кожи, затем грузный приземистый генерал, в котором Демьянов к своему изумлению узнал Виктора Захаровича Прохорова, зама начальника управления.

Лично они знакомы не были, но слышал о нем Сергей Борисович разное, и больше плохого. Ну да ладно, не детей же с ним крестить. Вот и вся комиссия. Что ж, меньше народу, больше кислороду. Тем более для убежища это верно и в прямом смысле. Несмотря на жару, гости надели поверх кителей кожаные куртки. Это они правильно, внизу не Сахара.

Вот только одежду можно бы выбрать поплоше, чтоб не жалко было запачкаться. Ладно, показывайте свой объект, товарищ бывший майор, -- на последней фразе он сделал акцент. Мне еще сегодня восьмерых таких "руководителей" проверять.

Начальник отдела гражданской обороны. Да уж, ба-а-альшой начальник. Назвать себя этим словом он мог только с изрядной долей иронии. Тоже мне, вершина карьеры -- командир виртуального подразделения и комендант заброшенных катакомб площадью две тысячи четыреста квадратных метров.

Отставной козы барабанщик, бляха муха. Он продолжался целую минуту. Один из электрических ревунов, видимо, располагался совсем близко и бил по ушам так, что барабанные перепонки грозили полопаться. Затем на секунду-другую стало тихо, и тут же неприятный звук раздался снова, но уже в соседнем квартале, чуть слабее. И так по цепочке, удаляясь от них, пока не затих вдали.

В рамках объявленного президентом месячника гражданской защиты. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Хотите тут до вечера торчать? Сирены должны был переполошить жителей окрестных домов и разбудить тех, кто в этот субботнее утро собирался отоспаться за всю рабочую неделю. Но повысит ли это их бдительность? У Демьянова были сомнения на этот счет.

Представитель фирмы так и не появился. Сергей Борисович мстительно пожелал ему попасть в любую завалящую ЧС, хотя бы в лифте застрять, а сам повел комиссию проторенным путем, каким попал в убежище ранее.


Прямые ссылки

Дата выпуска: 2003
Поддерживаемые Операционки: Win Vista, 7,
Язык: RU
Размер файла: 11.25 Mb




Блок комментариев

Ваше имя:


Почта:




  • © 2012-2018
    radiochkfm.ru
    Напишите нам | RSS фид | Sitemap